Мы помним о Холокосте, чтобы почитать память жертв, противостоять человеческому злу и знать, как вера и достоинство выстояли в самые темные времена.
В иврите нет одного слова для обозначения «истории». Наиболее близкие понятия в еврейской Библии: «йемот олам» (дни мира) и «диврей а-ямим» (слова дней). История имеет смысл только тогда, когда она говорит с нами, когда она передает слова, ценности и уроки, которые формируют нашу жизнь. Как однажды сказал историк Йосеф Хаим Йерушалми: «Если Геродот был отцом истории, то отцами смысла истории были евреи».
Еврейская традиция также учит, что правильная реакция на трагедию — не объяснять ее, а учиться на ней, черпать из страданий решимость расти морально и духовно.
Холокост — это катастрофа такого масштаба и ужаса, что предлагать объяснения, богословские или иные, кажется не только недостаточным, но и неуместным. Когда Аарон, первосвященник и брат Моисея, узнал о смерти обоих своих сыновей в момент освящения Скинии, Тора просто констатирует: «И Аарон молчал». Перед лицом невосполнимой утраты само молчание может быть актом благоговения.
Однако поминовение имеет важное значение, и на то есть несколько причин.
1. Осознание способности к злу
Холокост ставит нас перед ужасающим масштабом человеческой свободы воли. Невыразимые злодеяния, совершенные нацистами и их добровольными пособниками по всей Европе, заставляют нас осознать способность человечества к жестокости, которая является тотальной, неисправимой и до сих пор актуальной.
2. Ненависть к евреям сегодня
Память о Холокосте должна обострить наше понимание современного антисемитизма. Сегодня ненависть к евреям вновь открыто проявляется государственными органами и университетами, как среди крайне левых, так и среди крайне правых. Когда толпы скандируют: «Глобализировать интифаду», мы должны воспринимать их всерьез. Когда евреев или еврейское государство обвиняют во всех мировых бедах, мы не можем позволить себе наивность или слепую веру в человеческую природу или политические системы. Бдительность и самозащита — это моральная необходимость.
3. Почитание жертв
Мы чтим память о Холокосте из уважения к его жертвам, нашим семьям, нашим предкам, нашему народу. Эти невинные мужчины, женщины и дети были замучены и убиты по одной-единственной причине: они были евреями. Они заслуживают скорби, горя и памяти. Их нельзя сводить к анонимной статистике в огромной книге учета мировой войны. Каждый из них был личностью, с лицом и именем, со своими отношениями, талантами, стремлениями, убеждениями и внутренней жизнью. Узнать хотя бы часть того, кем они были, особенно те, с кем мы связаны, — это минимум, что мы должны сделать для сохранения их памяти.
4. Моральный героизм
В-четвертых, память о Холокосте должна включать в себя внимание к необычайной моральной смелости, проявленной многими жертвами, которые сохранили достоинство, веру и человечность в обстоятельствах, призванных их уничтожить.
Многие знакомы с актами вооруженного сопротивления: восстание в Варшавском гетто, где последние остатки разрушенной общины поднялись против подавляющей нацистской власти; еврейские партизанские отряды, которые храбро сражались, несмотря на предательство, изоляцию и враждебность со стороны окружающего населения; восстания в лагерях смерти, таких как Собибор. Эти акты неповиновения заслуживают своего почетного места в памяти.
Но менее известны бесчисленные акты другого рода героизма — тихого, морального, духовного героизма, который совершался ежедневно на протяжении всего Холокоста. Одна из самых сильных книг, описывающих это измерение, — «С Богом в аду» раввина Элиэзера Берковица, который сам пережил Холокост. В ней рассказывается не о том, как умирали евреи, а о том, как они жили. Из тысяч подобных историй я упомяну четыре, которые особенно запомнились мне.
В 1943 году в Варшавском гетто осталось три раввина: Менахем Земба, Шимшон Штокхаммер и Давид Шапиро. Руководство католической епархии Варшавы, проявив необычайную совестливость, направило раввинам сообщение о готовности спасти последних трех из них. Раввины встретились, чтобы обсудить это предложение.
Раввин Шапиро заявил: «Я самый молодой из вас. То, что я скажу, никоим образом вас не обязывает. Нам ясно, что мы никак не можем помочь оставшимся в гетто. Однако сам факт того, что мы не оставляем их, что мы остаемся с ними, может придать им некоторую надежду. Я не могу оставить этих людей…»
Больше никто не выступал, и спустя некоторое время раввин Земба подвел итог: «Обсуждать нечего».
Все трое остались в гетто. Раввин Земба призывал к вооруженному восстанию и погиб во время него, раввин Штокхаммер был депортирован в Треблинку и убит там, выжил только раввин Шапиро.
Януш Корчак, всемирно известный педагог и писатель, руководил еврейским детским домом. Ему неоднократно предлагали покинуть гетто, но он отказался бросить детей, доверенных его заботе. Когда нацисты депортировали детей в Треблинку, Корчак отправился с ними. Он считал своим долгом умереть со «своими детьми», а не жить без них. Он предпочел дарить им утешение, любовь и поддержку до последнего момента, а не спасать себя и оставлять детей на произвол судьбы.
Другой рассказ повествует о поезде, перевозившем венгерских евреев в Освенцим, которых несколько дней держали в товарных вагонах без еды. Во время короткой остановки пожилой еврей предложил кусочек колбасы мальчику лет восьми. Прежде чем начать есть, ребенок повернулся к матери и спросил: «Мама, ты знаешь, кошерно ли это?» Мать посмотрела на мужчину, он кивнул. Только после этого мальчик съел угощение.
Самодисциплина и развитое духовное сознание ребенка в таких условиях поразительны. Женщина, ставшая свидетельницей этого события, пережила войну и впоследствии стала крупным меценатом еврейского образования в Соединенных Штатах. Она говорила, что этот ребенок послужил для нее источником вдохновения на всю жизнь.
Четвертая история рассказывает о молодой девушке из Венгрии, которой удалось тайно пронести в Освенцим сидур (молитвенник). Внутри него находился еврейский календарь с отмеченными праздниками. Ночью, когда в бараках воцарялась тишина, она доставала сидур и читала псалмы вслух другим девушкам, распевая стихи на иврите и переводя их на идиш. Накануне Песаха она объявила о своем намерении провести седер. «Мы сделаем это, как марраны в Испании, — сказала она, — без мацы, без вина, но со всем, что есть в нашем воображении».
В ту ночь, после полуночи, они собрались и провели «воображаемый» седер, вспоминая, как каждая из них праздновала дома. Одна из немногих выживших в этом бараке позже сказала, что это был единственный пасхальный седер, который она могла отчетливо помнить до конца своей жизни.
Память о Холокосте — это не только память о смерти, но и внимание словам диврей а-ямим — словам, произнесенным в те дни. Они учат нас святости божественного образа в каждом человеке, чистоте и стойкости души, а также огромной силе свободной воли, веры и мужества.
Aish.com, перевод Якова Скворцова